ш правый фланг, тогда как всякое неприятельское движение, сколько было опасно от юга, столько благоприятствовало от севера, ибо обращало нас (хотя и против воли нашей) к выгоднейшему положе..
А теперь не то, - с глубоким вздохом прибавил дедушка, - теперь не велят кулижек палить. - Да нельзя же, дедушка, волю над лесом дать...
Спустя четыре дня после - приходится выразиться именно так (указывая тем самым на необходимую для течения разницу уровней..
«Ранним июньским утром 1872 года я убил своего отца – поступок, который в тот момент произвел на меня большое впечатление».
Всякий, кто хоть немного знаком с американской литературой, без особого труда определит автора по этому началу: Амброз Бирс. О некоторых писателях говорят: достаточно прочитать одну его вещь, и можете считать, что вы прочитали все. О Бирсе один из его критиков сказал: прочитайте все его произведения – и вам покажется, что вы прочитали одно. Разница между первым и вторым замечанием в том, что Бирс не однообразен – он неизменно, одинаково захватывающ.
О Бирсе написано не так уж много историко-литературных работ, поэтому книга Роя Морриса «Амброз Бирс: сам по себе в плохой компании» [Roy Morris Ambrose Bierce: Alone in Bad Company, Oxford Univ. Press] – первая подробная литературная биография Бирса – была встречена читателями и критиками с большим интересом. Причем в определении жанра книги Роя Морриса ударение надо делать именно на «литературная», ибо биографии у Бирса было не так уже много, а то, что было – довольно мрачно.
Бирс родился в 1842 году в семье начитанного фермера в штате Огайо. Детство его было унылым – семья была пуританской, и, как удалось установить Рою Моррису, у будущего писателя была на редкость нелюбящая мать. В 18 лет он пошел добровольцем сражаться на стороне северян в Гражданской войне. Прошел всю войну, многократно отличившись в боях. В 1864 году был ранен в голову, о чем он в характерном для него стиле писал: «Моя голова треснула как грецкий орех». И еще он писал, что война выжгла в нем остатки наивности, глупых иллюзий. «Я видел, – говорил он, – как люди, обладающие властью благодаря своему званию, посылают людей, не обладающих такой властью, на верную смерть в основном для того, чтобы понравиться другим людям, которые никогда в жизни не сражались ни за что, кроме своих собственных интересов». Слова, которые могли бы повторить многие сегодняшние солдаты на Северном Кавказе.
После войны Бирс стал журналистом, писателем. Его семейная жизнь отличалась той же мрачностью, что и его проза. Один сын шестнадцати лет отроду покончил самоубийством из-за несчастной любви, другой рано умер от алкоголизма. Жена от него ушла. Собственно, это Бирс от нее ушел, узнав об измене. «Я в соревнованиях не участвую, – сказал он, – даже из-за женщин».
Бирс был популярен. Его короткий рассказ «Случай на мосту через Совиный ручей» до сих пор украшает антологии лучших американских рассказов и считается, наряду с романом Стивена Крейна «Алый знак доблести», лучшим произведением о Гражданской войне. Крейн, как много позже Хемингуэй, говорил, что Бирс оказал на него самое большое влияние. Со свойственной ему желчностью Бирс ответил на это признание следующим образом: «Возможна только одна вещь в литературе хуже, чем Стивен Крейн: два Стивена Крейна». Сказать нечто подобное о Хемингуэе он просто не успел. Он умер в 1913 году, когда Хемингуэй был еще подростком.
Смерть Бирса всегда озадачивала историков литературы. Известно, что писатель в возрасте 71 года заявил, что ему наскучила кабинетная работа и что он отправляется в Мексику – тряхнуть журналистской стариной, писать о революционных отрядах Панчо Вилья. После этого он пропал. Многие обстоятельства исчезновения Бирса всегда вызывали сомнение, не было ли это замаскированным самоубийством. Рой Моррис весьма убедительно доказывает последнюю версию: ни в какую Мексику Бирс не ездил, он покончил с собой в Большом Каньоне. Впрочем, и это только гипотеза.
Что несомненно – это то, что Бирс – редкая птица в американской литературе, да и в американской культуре в целом. В стране оптимистов, где даже на самых мрачных страницах самых реалистических сочинений всегда теплится надежда на ростки добра, на победу человека над собственными темными инстинктами, Бирс – единственный законченный мизантроп, пессимист и циник. Видимо, литературные боги выдумали Бирса для Америки, чтобы страна не слишком рассиропливалась. И наделили его уникальным талантом уникально мрачного видения мира. В одном из самых страшных своих рассказов о войне «Чикамауга» Бирс описывает вторжение в деревушку обезумевших от жажды кровопролития солдат через восприятие глухонемого ребенка, полуидиота, который думает, что ему показывают замечательное цирковое представление, финалом которого является великолепный аттракцион – его родной дом исчезает в пламени пожара. Этот неспособный слышать, говорить и понимать весь ужас действительности маленький человек символизирует для Бирса человечество в целом.
Почему Рой Моррис назвал свою книгу «Сам по себе в плохой компании»? Скорее всего, он имел в виду известную шутку юмориста Джеймса Барри: «В раю хорош климат, а в аду – компания». Как заметил критик Джозеф Эпстин, если литературные мизантропы за свое скверное отношение к человечеству отправляются в ад, то Бирс там находится в компании Ювенала, Ларошфуко, Свифта, Гейне и Стриндберга.
Тем временем:
... Но им-то ни к чему искать разоблачений, верно? Они-то ведь выглядят прямо героями, они ведь гордятся тем, что каждый из них может проследить свою генеалогию вплоть до самого Ковчега. Они были избранными, они все перенесли, они уцелели; для них довольно естественно сглаживать неловкости, демонстрировать удобную забывчивость. Но меня в этом смысле ничто не сдерживает. Я не был избранным. Собственно говоря, вместе с несколькими другими видами я никак не мог очутиться в числе избранных. Я был, так сказать, безбилетником; я тоже уцелел; я ускользнул оттуда (покинуть корабль было не легче, чем попасть на него); и я преуспел в жизни. Я стою немного особняком от остальной звериной братии, где еще сохраняются ностальгические союзы: есть даже Клуб Морских Волков, объединяющий виды, которые ни разу не страдали от качки. Когда я вспоминаю наше Путешествие, я не чувствую себя обязанным никому; благодарность не застит Мне глаза. Моему отчету вы можете верить. Думаю, вы уже догадались, что "Ковчег" был больше чем одним кораблем? Это название мы дали целой флотилии (ведь нельзя же рассчитывать втиснуть весь животный мир на единственное судно длиною в каких-нибудь триста локтей). Дождь шел сорок дней и сорок ночей? Да конечно же, нет -- это было бы не дольше самого обыкновенного английского лета. По моей прикидке, дождь шел года полтора. А вода стояла на земле сто пятьдесят дней? Подымай выше -- лет до четырех. И так далее. Представители вашего вида никогда не умели правильно оценивать сроки. Я приписываю это вашей непонятной одержимости числами, кратными семи. Вначале Ковчег состоял из восьми судов: галеона Ноя, который тащил на буксире судно с припасами, четырех кораблей поменьше -- их капитанами были Ноевы сыновья -- и шедшего на безопасном расстоянии (поскольку члены этой семьи очень боялись заразы) санитарного корабля...
