...
Духовный отец мой, флорентийский священник, увлекаемый своим
впечатлительным сердцем к _лжемудрию_ о свободе и отталкиваемый им же от
мудрости Бецкого, ходил все ко мне за разрешением мучительных, вопросов, и я
воочью видел, сколь нетрудно снискать ореолу православия.
Внешние дела обстояли благополучно. Старуха Трубецкая, {7} как истый
тип итальянки, как только узнала, что у меня есть деньги, стала премилая.
Князек {8} любил меня, насколько может любить себялюбивая натура
артиста-аристократа. Милая и истинно добрая Настасья Юрьевна, {9} купно с ее
женихом, {10} были моими искренними друзьями. Готовились к отъезду в Париж.
А я уже успел полюбить страстно и всей душою Италию - хоть часто мучился
каннскою тоской одиночества и любви к родине. Да, были вечера и часто -
такой тоски, которая истинно похожа на проклятие каннское; прибавьте к этому
печальные семейные известия и глубокую, непроходившую, неотвязную тоску по
единственной путной женщине, {11} которую поздно, к сожалению, встретил я в
жизни, страсть воспоминания, коли хотите, - но страсть семилетнюю,
закоренившуюся, с которой слилась память о лучшей, о самой светлой и самой
благородной поре жизни и деятельности... Дальше: мысль о безвыходности
положения, отсутствии будущего и проч. В возрождение "Москвитянина" я не
верил, кушелевский журнал я сразу же понял как прихоть знатного барчонка...
Впереди - ничего, назади - едкие воспоминания, в настоящем - одно
артистическое упоение, один дилетантизм жизни. Баста! Я закрыл глаза на
прошедшее и будущее и отдался настоящему...
Между мной и моим учеником образовывалось отношение весьма тонкое.
Совсем человеком я сделать его не мог - для этого нужно было бы отнять у
него его девять тысяч душ, но понимание его я _развил_, вопреки мистеру
Беллю, ничего в мире так не боявшемуся, как понимания, вопреки Бецкому,
ненавидевшему понимание, вопреки Терезе, которая вела _свою_ политику...