Its only forerunner was Charles Tomlinson's slim volume of 1960. This contained poems of great distinc..
Они давно говорили о том, чтобы дать объявление в газету, но так и не собрались; а повесить его на стену они, естественно, не желали. Я никогда бы не позв..
Вы читаете «Заколоченное окно», страница 1 (прочитано 0%)
«Бой в Ущелье Коултера», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Настоящее чудовище», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Избранные произведения», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Банкротство фирмы Хоул и Уондел», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Без вести пропавший», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Всадник в небе», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Глаза пантеры», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Город почивших пер. Золотаревской», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Диагноз смерти», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Добей меня», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Амброз Бирс
В 1830 году, всего в нескольких милях от того места, где сейчас вырос
большой город Цинциннати, тянулся огромный девственный лес. В те времена все
это. обширное пространство было населено лишь немногочисленными обитателями
"фронтира" <"Фронтир" - граница продвижения поселенцев на запад в период
освоения земель в США. (Прим. перев.)> - этими беспокойными душами, которые,
едва успев выстроить себе в лесной чаще более или менее сносное жилье и
достичь скудного благополучия, по нашим понятиям граничащего с нищетой,
оставляли все и, повинуясь непостижимому инстинкту, шли дальше на запад,
чтобы встретиться там с новыми опасностями и лишениями в борьбе за жалкие
удобства, которые они только что добровольно отвергли. Многие из них уже
покинули этот край в поисках более удаленных земель, но среди оставшихся все
еще находился человек, который пришел сюда одним из первых. Он жил одиноко в
бревенчатой хижине, со всех сторон окруженной густым лесом, и сам казался
неотъемлемой частью этой мрачной и безмолвной лесной глухомани. Никто
никогда не видел улыбки на его лице и не слышал от него лишнего слова. Он
удовлетворял свои скромные потребности, продавая или обменивая шкуры диких
животных в городе у реки. Ни единого злака не вырастил он на земле, которую
мог при желании объявить своей по праву долгого и безраздельного
пользования. Правда кое-что здесь свидетельствовало о попытках ее освоения:
на примыкавшем к дому участке в несколько акров были когда-то вырублены все
деревья. Но теперь их сгнившие пни почти невозможно было различить под новой
порослью, которая восполнила опустошения, произведенные топором. Очевидно,
земледельческое рвение поселенца угасло, оставив после себя лишь пепел
какого-то страшного горя или раскаяния.
Покоробившаяся дощатая кровля хижины была скреплена поперечными
жердями, труба сделана из брусьев, щели в стенах были замазаны глиной. В
хижине имелась единственная дверь, а напротив двери - окно. Последнее,
впрочем, было заколочено еще в незапамятные времена. Никто не знал, почему
это было сделано, но во всяком случае, причиной тому послужило отнюдь не
отвращение обитателя хижины к свету и воздуху. В тех редких случаях, когда
какой-нибудь охотник проходил мимо этого глухого места, он неизменно
заставал отшельника греющимся на солнышке у порога хижины, если небо
посылало ему ясную погоду. Теперь, наверное, осталось в живых два-три
человека из тех, кто знает тайну этого окна, и, как вы сейчас увидите, я
принадлежу к их числу.
Говорят, что звали этого человека Мэрлок. Он выглядел семидесятилетним
стариком, хотя на самом деле ему не было и пятидесяти. Что-то помимо
возраста состарило Мэрлока. Его волосы и длинная густая борода побелели,
серые безжизненные глаза запали, частая сетка морщин избороздила лицо.
Милостивый государь, Федор Алексеевич. Ваша известность в литературном мире, уважение к Вам просвещенной публики и свойственная Вам снисходительность, с помощию которой в самых первых опытах являющегося на суд публики произведения так искусно Вы умеете находить некоторые достоинства и так деликатно указывать на недостатки, - заставили автора прилагаемых здесь стихотворений обратиться к Вам с просьбою о напечатании их в Вашем журнале, если Вы, по своему великодушию, не захотите отказать этому неизвестному автору в глубокой для него чести - Вашем покровительстве. Может быть, просьба моя покажется для Вас странною. Пусть так; но я уверен в Вашем благородстве: Вы не захотите заклеймить язвительною насмешкою бедного провинциала, не имеющего в своих руках верных средств, с которыми он мог бы действовать благоразумнее, не ставя себя в двусмысленное положение. Я даже осмеливаюсь предполагать, что мое двусмысленное положение скорее возбудит в Вас участие, нежели холод-1 ность. Вот моя краткая биография. Будьте моим судиею. Я - бедный мещанин. Круг моих знакомых не велик и не завиден. Образование получено мною весьма недостаточное, но с раннего детства в душу мою запала глубокая любовь к литературе. Помню, как всякое произве-аениег запечатленное талантом, приводило меня, еще ребенка, в восторг, который я не мог себе объяснить. Кан тогда билось мое сердце! Как быстро обращалась кровь в моих жилах! Этой любви я не утратил и доселе. В моей грустной действительности единственное для меня утешение - книги и природа: в беседе с нею я забываю все меня окружающее. Она - мой первый наставник, научивший меня знать и любить бога. Она - моя мать, утешающая меня в минуты тоски и сомнений. Изумляя меня своею тишиною и величием, она заставляет меня слагать задумчивую песнь и проливать сладкие слезы. Быть может, мои слова вызовут на уста Ваши насмешливую улыбку. Быть может, все это - один бред моего раздраженного воображения, потому-то я снова повторяю: будьте моим судиею, покажите мне мое собственное значение или мою ничтожность...